Ой

Читала Кушнера, наткнулась на стихотворение:

Когда тот польский педагог,
В последний час не бросив сирот,
Шел в ад с детьми и новый Ирод
Торжествовать злодейство мог,
Где был любимый вами бог?
Или, как думает Бердяев,
Он самых слабых негодяев
Слабей, заоблачный дымок?

Так, тень среди других теней,
Чудак, великий неудачник.
Немецкий рыжий автоматчик
Его надежней и сильней,
А избиением детей
Полны библейские преданья,
Никто особого вниманья
Не обращал на них, ей-ей.

Но философии урок
Тоски моей не заглушает,
И отвращенье мне внушает
Нездешний этот холодок.
Один возможен был бы бог,
Идущий в газовые печи
С детьми, под зло подставив плечи,
Как старый польский педагог.

Сравните, у Людмилы Улицкой в "Даниэле Штайне":

«Впервые я прочитал Новый Завет и получил ответ на самый в то время мучительный для меня вопрос: Где был Бог в то время, когда расстреливали пятьсот человек из Эмского гетто? Где Бог во всех этих событиях, которые переживает мой народ? Как быть с Божьей справедливостью?

И тогда мне открылось, что Бог был вместе со страдающими. Бог может быть только со страдающими, и никогда — с убийцами. Его убивали вместе с нами. Страдающий вместе с евреями Бог был мой Бог»

(no subject)

Какое-то время назад мы с Котом kotchelovek бурно обсуждали тему ворона и Майорки в творчестве Щербакова.
И тут я осознала волшебство указующих местоимений - "без году неделя в цирке // меньше, чем тот ворон на Майорке" - пишет МЩ, и от этого "тот" сразу возникает ощущение, что это не ворон вообще, а какой-то вполне определенный ворон.
(Именно за МЩ тяжело предположить вставку какой-нибудь бессмыслицы просто ради рифмы, но если бы речь шла не о нем - это самое "тот" из любой бессмыслицы делало бы намек).

И пока я размышляла, я вспомнила, что где-то уже это читала.
Вот этот прекрасный текст полностью.

А мой любимый - последний абзац:
«И заключительное напутствие: не забывайте как можно чаще повторять, что Стихи Каждый Воспринимает По-Своему и что Настоящая Поэзия В Каждом Затрагивает Что-то Личное.
Конечно, на практике это означает, что строки «вот крокодил с решетом на носу // на клавикорде играет попсу» одному читателю напомнят уроки в музыкальной школе, другому – комикс “Pearls Before Swine”, третьему – что нужно помыть кухонную утварь, четвертому – почему-то мадридский аэропорт, и все это полноправно входит в бесконечный спектр интерпретаций данного текста. Собачья чушь. Если текст не сообщает чего-то только через себя, через отношения между своими собственными элементами, то его как произведения искусства не существует. Там, где эти отношения предельно и нарочито запутаны (или вообще никаких не видать), но присутствует рифма и размер, можно говорить о плохих стихах.»